Харджиев Корабль из чужих досокправда и ложь Николая Харджиева Правая бровь чешется — к с искреннему собеседнику, левая — к лицемеру. Сроду (1954) не чесалась ни одна. Потому что не был знаком с Николаем Ивановичем Харджиевым (1903–1996). Слыхом не слыхивал о нём во времена своего почтения к сединам и неложного благочиния. Ещё не покрылся морщинами слона, и не бежала впереди худая слава — запросто можно было спроворить встречу. Мне возразят: Харджиев до такой степени опасался незнакомцев, что месяцами никому не открывал дверь. Вообще никому, даже водопроводчикам. Упущенная невозможность — вот как называются твои виды на Харджиева задним числом. Охотно соглашаюсь не гадать на ромашке сослагательного наклонения. Зачем гадать, если круг моих московских знакомых о ту пору очерчивал Май Митурич-Хлебников (1925–2008), и он счёл Харджиева невхожим. Разумеется, был прав, сейчас докажу. Вместо Харджиева Митурич свёл меня с его любимым учеником. В дальнейшем любимый ученик был проклят, но кто не был проклят Харджиевым, спрашивается. Вот вам неопровержимое доказательство мудрости Мая Митурича: из младой поросли велимирян чаша сия миновала одного меня. Ещё бы Харджиеву не проклясть Мая: зачем отдал рукописи Хлебникова в ЦГАЛИ. Пока не отдал, ими пользовался один только Николай Иванович. У Митурича на дому,1 ну и что. Терпи, раз одолжить трусишь. И вдруг рукописи Хлебникова уплывают в общепит. Чтобы вы навсегда перестали держать меня за хвастуна в шансах проникновения к Харджиеву, напоминаю, что Май Митурич — его сын. Внебрачный, ну и что. Дело было так: рукописи Хлебникова до их передачи в ЦГАЛИ хранились у наследников. Престарелые родители не в счёт, старшая сестра сошла с ума, брат пропал без вести. Случайно уцелела младшая Вера, художница. Твёрдый остаток работы головного мозга Хлебникова целиком и полностью осел у единственной владелицы, причём ни клочка покамест не обнародовано. Более того, никто эти рукописи в глаза не видывал, кроме самой Веры и ангелов. Харджиев об этом пронюхал и давай подбивать клинья к барышне, то есть клеиться и охмурять. Мало кто знает, что Ильф и Петров списали Остапа Бендера времён Зоси Синицкой с Харджиева, такого же одессита до переезда в Москву, как и Бабель с Багрицким. Встретив обнадёживающий приём, Николай Иванович предложил Вере Хлебниковой руку и сердце. Харджиев был красив даже в гробу, что говорить о его первой молодости: чаровник. Да ещё и язык подвешен к умной голове. Хлебникова согласилась, оговорив только прежнее родовое прозвище, в память о брате. Брак был заключён по всем правилам, с проставлением печати ЗАГС, и Николай Иванович без промедления переехал к Вере и всосался в почерк Велимира Хлебникова. Да так в этом увяз, что забыл о ежевечернем бритье, не говоря о чистке зубов. Вере это показалось обидно, и она в одностороннем порядке расторгла брак, предварительно перепрятав рукописи в надёжное место: на чердаке ВХУТЕМАСа. Московские чердаки о ту пору были набиты беспризорниками, включая брошенных мужей. Одним из таких бедолаг оказался художник Митурич, отставленный вследствие неспособности прокормить семью. Внешность Митурича являла собой полную противоположность смазливой чернявости Харджиева: это был сухопарый викинг. Викинг так викинг, решила Вера Хлебникова, лишь бы ноги не пахли. Убедившись в чистоплотности Митурича, она согласилась составить его счастие. Будучи каким-то чудом, памятуя о супружеской небрежности Харджиева, на сносях. Я дружил с Маем Митуричем-Хлебниковым на излёте пребывания Харджиева в немытой России, ну и что. Одна нога там, но другая-то здесь. Навещая папашу, Митурич имел при себе отнюдь не объятья Тома Джонса, найдёныша: пудовые сумки с гостинцами так и оттягивали его руки. Запросто можно было напроситься на роль грузчика, захоти Митурич познакомить меня со своим отцом. А вот не захотел: мудрость.2 На всякого мудреца довольно простоты. Май Митурич не исключение, сейчас докажу: представил меня в самом выгодном свете любимцу и вероятному преемнику Харджиева. Преемник проявил любопытство и зазвал к себе. На улицу Победы. Вот почему восторженные поклонницы величали его победительный Дуганов. И сглазили. Не надо быть Вангой, чтобы una fine ingloriosa основателя «Общества Велимира Хлебникова» объявить следствием заговора. Заговор бывает заговор-сговор (заединщина) и заговор-заклинание (порча). Первый подразумевает сообщников; заклинание произносят лично. Жадного до заединщины ведьмака не обобществили, вот и навёл порчу, например. Когда Митурич сводил меня с Дугановым, о кучковании помимо сталинских учреждений даже речи быть не могло. Хорошо это или плохо? Судите сами: «Общество Велимира Хлебникова» разбрелось кто куда, стоило вожаку покинуть пределы немытой России. В итоге имеем то, что имеем: ни Общества, ни вожака. Но я застал неиспорченного Дуганова, описать коего в двух словах проще простого: красавец мужчина. Теперь вкратце окружающая среда. Не место красит человека, а человек место. Тут совпало. Или нарочно выбрал себе такую улицу. Нет, совпало: впритык с домом остановка «Баня»,3 так и напрашивается Победоносиков и Мезальянсова. Наверняка один только я так подумал, по своей развращённости. Изо всех сил победительный и как-то подозрительно благополучный любимец и преемник. Продолжая банно-прачечный уклон Маяковского — Понт Кич. И тебе тапки собачка в зубах приносит, и тебе заморского кроя кресло. Можно курить. Я гащивал на улице Победы не раз и не два, а три с половиной раза. Половина переводится стоя в прихожей. Потом вместе вышли, чтобы разойтись навсегда. Промежутки между встречами были заполнены перепиской. Туда изящная словесность, оттуда руководящие указания. Единственно верные и безоговорочные. Так и тянется рука взять под козырёк: слуш-шаюсь! Правая тянется, левая кажет кукиш. И правая быстренько ныряет в карман, складывать из пальцев нечто подобное. Наверняка из пишущей на кириллице братии такая рукопашная у одного меня, по заболеванию головы. Пальму первенства стяжал Джонатан Свифт, кто бы спорил. А русский художник уже был такой хворый, Ларионов звали. Ох, и горазд по части кукишей. Вот я со своей больной головой в третий раз на улице Победы, и Дуганов сообщает мне потрясающую новость: всё плохо. Всё. Всё. Всё. Беспроглядный мрак. С точки зрения Николая Ивановича Харджиева. Так я впервые узнал об этом человеке. Май Митурич словечка не проронил. Вдруг я ринусь знакомиться на свою беду. Разумеется, не с порога победительный Дуганов ставит меня на точку зрения Харджиева. Отчётливо помню, как выскочил из тапочек возражать. Чудом кожа на кресле не лопнула. Кафрский буйвол, наверное. Или бегемот. Да и сам я уцелел только потому, что не курю: насмерть бы задохнулся дымом от возмущения. С какой стати всё плохо, ничего подобного. Дополна хорошего. Хлебникова издали в Элисте, с ума сойти. Не жизнь, а сказка. Собеседник выбил трубку, с клокочущим свистом её продул и закруглил разговор. А вскоре и меня закруглил за скобки тапочек и кресла. Сей воевода набирал под свою руку дружинушку хоробрую, а я прегадко держу строй. Зачем такие бойцы, не надо. Итак, первое, что я узнал от людей о Харджиеве, говорило не в его пользу: нытик. Упадничество заразная болезнь, следует остерегаться переносчиков. Лично мне розовые очки кажутся полезнее чёрных, особенно в сумерки. Вот почему, прознав о Николае Ивановиче Харджиеве, я не воспылал желанием свести знакомство. Нытик, зато каково низкопоклонство малых сих. Даже раболепие. Слыхали б вы придыхание Дуганова, когда он говорил о мэтре. Однако довольно этих частностей, пора обобщать. Все любовные треугольники одинаковы, у каждого круга общения своя кривизна. У дяди Васи хоровод собутыльников, у дяди Вани — семеро по лавкам. Два круга общения. Первый не имеет будущего, второй устремлён в даль светлую. Во-первых, устройство русской избы предусматривает две лавки, состыкованные под прямым углом. Называется красный угол, ибо дивно украшен образами, рушником и лампадою. Во-вторых, прямой угол есть частный случай угла, поэтому словесный оборот ‘семеро по лавкам’ переводится ‘журавлиный клин’. Таков русский язык, хотелось вам или нет. Журавлиный клин есть образчик разомкнутого круга общения, продолжим исследование неразрывного хоровода, он же коло южных славян. Мысленно поворачиваем его плоскость, дабы с первоначальным хороводом образовался прямой угол, как в избе с лавками. Делается мгновенно, чтобы узы дружбы не успели ослабнуть. Миг поворота позади, что мы видим. Коло слиплось в отрезок кратчайшего расстояния, что и требовалось доказать. Круг общения старосветского помещика Афанасия Ивановича состоял из его супруги Пульхерии Ивановны, то есть был отрезком кратчайшего расстояния, а не журавлиным клином. У меня нынче то же самое, только Пульхерия Ивановна проживает в другом городе, и зовут её Валентина Яковлевна. Ничего удивительного: нам нужны такие Гоголи, чтобы нас не трогали. А где желание, там и путь. Поскольку некоторые кости моются в моём предельно сплюснутом (не путать с узким, где свои да наши) кругу общения постоянно, принято решение заменить их поименованиями, как-то: НИХ (Николай Иванович Харджиев), АЕП (Александр Ефимович Парнис), ВПГр (Виктор Петрович Григорьев), РД (Рудольф Дуганов). Последние двое, будучи по сию сторону бытия, именно так и подписывали свои почтовые отправления. Краткости единой ради. Зная, чья она сестра. Бери замуж — и он твой шурин. И я туда же, сукин кот. Значение НИХа выяснялось мной очень долго, скачками. Заскок ведь тоже скачок, но с падением головного мозга мордой о стол. Это я к тому, что соглашаться с моими выводами следует, хорошенько подумав над мнением лично своего круга общения. Или кружка. Вывод первый: НИХ не владеет словом. Встречный вопрос: а кто владеет. С этим у всей четвёрки беда. ВПГра спасает вскидчивость и злобный лай, а то вгонял бы в сон даже почище РД. Вывод второй: самозабвенный собиратель предметов искусства, включая почерк. Встречный вопрос: а кто не самозабвенный. АЕП собиратель ого-го, а РД вёл поиск по оборышам, не повезло парню. Вывод третий: нахваливая репу, хаял кислый виноград. Кислый по мнению лисы из басни Крылова, ясное дело. Охаивал или намертво замалчивал. Простой пример: в НИХовом первенстве живописцев Ларионов занял второе место после Сезанна. И вот наш преславный судия уходит в мир иной, душеприказчики-голландцы оприходуют закрома: сто двадцать две работы Ларионова. При этом ни одной работы Матисса. Почему ни одной? Очень просто: Щукин и Морозов расхватали до последней каляки-маляки. Вот и оказалась у НИХа репа de la Russie на втором месте, а виноград de la Champagne — с третьего по далее везде. Нарочно мешаю французский с нижегородским, чтобы напомнить произведение Грибоедова. Любимый писатель Хлебникова, кстати. «Учитель и ученик» — перелицовка «Горе от ума», хотелось вам или нет. Встречный вопрос: всегда ли ученик превосходит своего учителя. Ответ: всегда. Отсталый Матисс догонял превосходного Ларионова до последнего своего дыхания, а тот почивал на лаврах. Десять лет почивал, двадцать лет, сорок, пятьдесят. Наталья Гончарова не будила. Из уважения к Сезанну. Вдруг Ларионов проснётся и превзойдёт. На этом выводы о НИХе заканчиваются, пошли недоумения. Целый ряд недоумений. Недоумение первое: вывоз драгоценного Малевича, полудрагоценного Ларионова и прочих самоцветов за рубеж в обход таможни. Вопиющий случай наплевательства на Ильфа и Петрова. Случай с Бендером на румынской границе, да. Эти двое пересмешников коренные одесситы, впитали в селезёнку местные понятия о добре и зле. Одесса — porto franco, немытая Россия — тюрьма народов. Противоположности сходятся: русский мужик всячески отговаривает наступать на грабли, особенно повторно. А НИХ наступил и раз, и другой. Скоропалительными выводами блеснут многие другие, а я зароюсь в подробности. Где прячется сами знаете кто. Лучше не поминать даже днём. Первая неприятность была от шведа Янгфельдта: НИХ доверил ему под честное слово четыре холста Малевича, а тот возьми да и присвой. Подавать в суд бесполезно, ибо дарственной от Малевича у НИХа не обнаружилось, потерял или украли. Поговорим кстати о дарах и данайцах, их приносящих. Дело в том, что художнику торговать своей живописью невыгодно. Продажа есть прямая дорога в какой-нибудь Эрмитаж или Лувр. Загреметь туда легко, а выбраться ох как трудно: виси, где скажут. Но не в этом главная обида. Гораздо хуже то, что в государственном учреждении — а Лувр и Эрмитаж именно таковы — никто никогда не узнает настоящую тебе цену. Одни только большевики меняли Рембрандта на паровозы, да и то Сталин их перестрелял: как смели портить развеску народного достояния. Художнику выгодно свои работы дарить. Сын Огюста Ренуара доходил до изнеможения, глядя на отцово мотовство. Кто ни приди — старик не отпустит без вполне просохшей купальщицы или девушки с веером, не забыв проставить подпись и дату. — Папа, они ведь продадут. — Конечно, сынок. Надо уметь давать себя грабить. Ренуар прекрасно знал, что продавать побегут не сразу, а сперва дождутся срока давности. Срок давности переводится двадцать пять лет выдержки произведения художника от посягательств его семьи. Семья заявит в суде хищение, а не подарок, и неизбежно выиграет с разгромным счётом. Прошло двадцать пять лет — смело выставляй на торги неизвестного Ренуара. И замелькали на ценниках такие нули, что Лувру и Эрмитажу не подступиться, зато Морган с Дюпоном выхваляются друг перед дружкой любовью к Ренуару. Запрашивая втрое у желающего влюбиться после них Рокфеллера. При этом слава Ренуара растёт одновременно с ценой. То же самое Казимир Малевич. Обладал даром предвидения. Подарю Харджиеву, а то подумают на детский лепет и выбросят. Даже не один квадрат подарю, а восемь: серый на сером — раз, сивый на сивом — два, гнедой на гнедом — три, каурый на кауром — четыре, пегий на пегом — пять, мухортый на мухортом — шесть, саврасый на саврасом — семь, в яблоках на в яблоках — восемь. Очень хорошо для славы, что буду гонимый от Советской власти. Наверняка Сталин не завоюет весь мир, кишка тонка. Нагонит страху, и только. Напуганные страны Запада станут выискивать, кого ещё русские не любят, кроме Троцкого. Малевича не любят, запрещённый художник. Подать сюда Малевича. Ни одного нет в Лувре, все у Харджиева в сундуках. Подать сюда Харджиева. Ограбят, конечно. И это правильно. Главное — нули на ценниках. Теперь п
Комментариев нет:
Отправить комментарий